Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы много лет переписывались в Telegram. Никаких прямых запретов использовать его для рабочих задач не было. Формально все должно происходить по электронной почте, но это крайне неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, постоянно возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьезные перебои с Telegram, нас в экстренном порядке попытались пересадить на другой софт. У компании есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но распоряжения «пользоваться только ими» до сих пор нет. Более того, нам прямо сказали: не отправляйте в корпоративном мессенджере ссылки на рабочие пространства и документы, потому что он не обеспечивает должной защиты и конфиденциальности данных. Это выглядит абсурдно.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут доставляться с большим лагом. Функциональность урезана: есть чаты, но нет ничего, похожего на каналы в Telegram, нельзя увидеть, что собеседник просмотрел сообщение. Приложение тормозит: клавиатура перекрывает половину окна чата, последние сообщения не видно.
В итоге внутри компании все общаются как придется. Старшие коллеги сидят в Outlook, что крайне неудобно. Большинство по‑прежнему использует Telegram. Я тоже осталась там, но теперь постоянно переключаюсь между VPN‑сервисами: корпоративный VPN не дает доступ к Telegram, поэтому чтобы написать коллегам, мне приходится включать личный, зарубежный.
Я не слышала, чтобы компания обсуждала какую‑то помощь сотрудникам в обходе блокировок. Скорее, чувствуется тренд на полный отказ от запрещенных ресурсов. Коллеги реагируют иронично — как на еще один «прикол». Меня и сама ситуация, и такое легкомысленное отношение откровенно выбивают из колеи. Есть ощущение, что я одна воспринимаю происходящее как нечто действительно страшное и понимаю, насколько сильно закрутили гайки.
Блокировки сильно усложнили мою жизнь — и в плане связи с близкими, и в плане доступа к информации. Как будто над тобой повисла серая туча, и ты уже не можешь распрямиться. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и примешь новую реальность, хотя этого очень не хочется.
Про идеи следить за пользователями VPN и блокировать им доступ к ресурсам я слышала только вскользь. Новости теперь читаю поверхностно — морально тяжело разбираться во всем глубоко. Постепенно приходит понимание, что приватность исчезает, а повлиять на это ты никак не можешь.
Моя единственная надежда — что где‑то есть «подпольная лига свободного интернета», которая уже ищет новые способы обхода ограничений. Когда‑то VPN‑сервисов в нашей жизни не было вообще, потом они появились и много лет работали. Хочется верить, что для людей, не готовых мириться с контролем, появятся новые инструменты для сокрытия трафика.
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии у нас было огромное количество зарубежных решений и вендоров. Интернет развивался стремительно: высокая скорость была не только в Москве, но и в регионах. Мобильные операторы довели ситуацию до того, что предлагали безлимитный интернет по очень низкой цене.
Сейчас все выглядит намного печальнее. Мы видим деградацию сетей: оборудование устаревает, вовремя не заменяется, поддержка слабая. Сложно развивать новые сети и расширять проводное покрытие. Это особенно заметно на фоне отключений мобильной связи из‑за угрозы беспилотных атак: когда глушат мобильные сети, альтернативы нет. Люди массово подают заявки на проводной интернет, операторы перегружены, сроки подключения растут. Лично у меня не получается провести интернет на дачу уже полгода. С технической точки зрения интернет явно деградирует.
Все эти ограничения в первую очередь бьют по удаленной работе. Пандемия показала, что формат «из дома» удобен и экономически выгоден. Теперь же из‑за отключений сотрудники вынуждены возвращаться в офисы, компании снова арендуют площади.
Наша компания небольшая, и мы используем собственную инфраструктуру — не арендуем чужие серверы и не полагаемся на внешние облака.
Считаю, что полностью заблокировать VPN не получится. VPN — это не отдельный сервис, а технология. Полный запрет выглядел бы как переход с автомобилей на гужевой транспорт. Современные банковские системы опираются на VPN‑протоколы. Если их все отключить, тут же отвалятся банкоматы, перестанут работать терминалы — страна просто остановится.
Скорее всего, и дальше будут точечно блокировать отдельные сервисы. Но поскольку мы используем собственные решения, предполагаю, что эти меры нас затронут минимально.
Идея «белых списков» с технической точки зрения мне понятна и даже кажется логичной: нужно создавать защищенные сети. Проблема в другом — в непрозрачности механизма. Сейчас туда входят ограниченное число компаний, что создает неравную конкуренцию, в том числе среди банков. Нужен понятный и максимально некоррупционный порядок включения в такие списки.
Если компания добьется включения в «белый список», ее сотрудники смогут подключаться к внутренней инфраструктуре и через нее получать доступ к необходимым зарубежным ресурсам. Сами зарубежные сервисы туда, скорее всего, не попадут, поэтому для выхода за рубеж мы в любом случае будем продолжать использовать VPN. Нам важно оказаться среди тех, кто не отключается при введении жестких сценариев.
К усилению ограничений я отношусь спокойно. В любой технической задаче можно найти обходной путь. Появятся новые барьеры — значит, будем искать новые решения.
Когда у большинства пользователей Telegram начал работать с перебоями, у нас в компании уже было подготовлено решение, и сотрудники продолжили пользоваться им без проблем. В этом смысле все упирается в инженерный подход: дорогу осилит идущий.
Часть блокировок я принимаю, часть — нет. Меры, связанные с угрозой беспилотных атак, мне кажутся понятными: без них атаки было бы проводить проще. Блокировки ресурсов с опасным или экстремистским контентом также вписываются в логику текущей политики. Но запрет крупных платформ вроде YouTube, Instagram и Telegram, на мой взгляд, демонстрирует слабость инициаторов: там есть и огромное количество полезной информации. Рациональнее было бы конкурировать за внимание аудитории на этих площадках, а не выключать их полностью.
Инициативы ограничивать доступ к сервисам на устройствах с включенным VPN я оцениваю резко негативно. На телефоне у меня установлен VPN‑клиент для подключения к рабочей инфраструктуре, а не для обхода блокировок, но формальные инструкции не различают эти сценарии. Как в таком случае определить, какой VPN «хороший», а какой «плохой»?
Бизнесу нужно сначала предоставить список допустимых решений, подготовить инфраструктуру, а уже потом расширять блокировки. Сейчас же сначала вводят запреты, а потом думают, как с ними жить. Если бы заранее были предложены рабочие альтернативы, общество реагировало бы спокойнее.
Данил, фронтенд‑разработчик в бигтех‑компании
Последние ограничения для меня не стали сюрпризом. Во многих странах власти стремятся к суверенным интернетам. Сначала сделал это Китай, теперь к подобной модели движется и Россия, и наверняка другие государства.
Блокировки раздражают: закрываются привычные сервисы, отечественные аналоги местами сырые, рушатся пользовательские привычки. Если однажды получится полностью их заменить, жить станет проще. В России огромное количество талантливых разработчиков — вопрос лишь в политической воле.
На мою работу последние блокировки почти не повлияли. В компании Telegram для рабочих задач не используют: есть собственный мессенджер с каналами, тредами и кастомными реакциями — чем‑то вроде внутреннего аналога Slack. На ноутбуке приложение работает отлично, на смартфоне есть мелкие недочеты, но в целом все терпимо.
Мы пользовались этим решением еще до того, как исчез выбор среди внешних сервисов. Внутри компании давно действует установка: использовать по максимуму собственные продукты. Поэтому для меня как разработчика неважно, доступен ли Telegram.
Некоторые западные нейросети доступны через корпоративные прокси, но продвинутые инструменты вроде отдельных ИИ‑агентов для написания кода считаются службой безопасности уязвимыми из‑за риска утечек. Зато у компании есть собственные языковые модели, которые активно развиваются, новые версии выходят регулярно. Они во многом вдохновлены зарубежными решениями, но для нас главное — что они доступны и решают рабочие задачи.
В рабочем процессе влияние ограничений близко к нулю. Как обычному пользователю мне неудобно только одно: каждые 20 минут приходится включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому происходящее вызывает скорее раздражение, чем сильные эмоции.
Сложнее всего стало общаться с родственниками за границей. Чтобы просто созвониться с мамой, нужно вспоминать, какие сервисы еще не заблокированы, и тратить время на настройки. Есть альтернативные мессенджеры, но люди опасаются слежки и не спешат их устанавливать. При этом, как я считаю, сегодня шпионят почти все приложения, а для мигрантов обязательный контроль геолокации через государственные сервисы и так стал нормой.
Жить в России стало заметно неудобнее, но я не уверен, что это заставит меня уехать. Интернет мне в первую очередь нужен для работы, а ключевые рабочие сервисы вряд ли станут блокировать. Остальное — это соцсети, мемы и развлечения. Переезжать в другую страну только из‑за ограничения доступа к развлекательному контенту я не готов.
Раньше я думал, что решусь на отъезд, если заблокируют крупные игровые платформы. Сейчас стараюсь меньше играть и больше работать. Пока функционируют ключевые инфраструктурные сервисы и банковские приложения, мотивации срочно уезжать у меня нет.
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних сервисов уже перевели на корпоративные решения или доступные аналоги. От зарубежного софта, поставщики которого перестали работать с российскими юрлицами и физлицами, мы отказались еще в 2022 году. Тогда в банке поставили цель — максимальная независимость от внешних подрядчиков. Часть систем для сбора метрик и прочей внутренней аналитики теперь свои. Но есть области, где импортозамещение просто невозможно: например, мобильная платформа Apple, под которую банковское приложение обязано адаптироваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую почти не затронули нашу работу: у нас собственные протоколы, и случаи, когда сотрудники внезапно не могли подключиться к рабочему VPN, пока не возникали. А вот эксперименты с «белыми списками» уже ощутимы: когда их тестировали в Москве, можно было выехать из дома и внезапно остаться без связи.
Официальная позиция банка не выглядит изменившейся: нам не дают новых инструкций на случай нештатных ситуаций или отключений. Теоретически нас могли бы вернуть с удаленки в офис, мотивируя это тем, что «из дома» работать станет технически невозможно, но таких попыток пока не предпринимали.
От Telegram в качестве корпоративного средства связи мы отказались еще в 2022 году. Тогда всю внутреннюю коммуникацию перевели на собственный мессенджер — признали, что он сырой, и попросили «потерпеть полгода». С тех пор его дорабатывали, но комфорт использования все равно не сравнить с прежним опытом.
Некоторые коллеги купили дешевые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения — по сути, из опасений слежки. Я отношусь к этому скептически: особенно в случае с iOS сценарии скрытого прослушивания сильно ограничены. Лично у меня все корпоративные программы стоят на основном телефоне, и каких‑то проблем я не замечаю.
Я видел методические рекомендации, которые описывают, как сервисам якобы нужно выявлять использование VPN на смартфонах. Для iOS реализовать это в полной мере попросту невозможно: система слишком закрыта, и разработчик имеет ограниченный доступ к информации о том, какими именно приложениями пользуется человек.
Идея отключать доступ к приложениям только потому, что на устройстве включен VPN, выглядит абсурдной. Это ударит по огромному числу людей, в том числе по тем, кто живет за границей и пользуется российским банковским приложением вполне легально. Как в такой системе отличить реального пользователя за рубежом от человека, который просто включил VPN внутри страны?
Многие VPN‑сервисы позволяют разделять трафик: определенным приложениям можно разрешить работать без туннеля. Ввести полноценный контроль над всеми такими сценариями чрезвычайно сложно и дорого. Уже сейчас технические средства блокировок периодически дают сбои — пользователи внезапно получают доступ к ранее заблокированным площадкам.
Гораздо проще технически реализуемым вариантом выглядит расширенное использование «белых списков»: вместо борьбы с каждым VPN разрешить лишь ограниченный круг ресурсов. Эта перспектива, на мой взгляд, гораздо реальнее и заметно более пугающая.
Я надеюсь только на то, что многие сильные инженеры, способные построить по‑настоящему тотальную систему контроля, уже уехали и не готовы заниматься подобными проектами по этическим причинам. Но, возможно, это самоуспокоение.
Поначалу мне казалось, что масштабные блокировки реализовать сложно, и к планам по «белым спискам» я относился с недоверием. Но когда сам столкнулся с их работой и оказался отрезан от привычных инструментов, появилось ощущение апатии. В мире, где повсеместно вводятся такие механизмы, я просто не смогу легально скачать и обновить часть профессионального софта.
Отдельная боль — личные проекты в сфере ИИ. Доступ к крупным зарубежным нейросетям в России и так затруднен, а при полном внедрении «белых списков» он может исчезнуть совсем. Это сильно снизит мою производительность и ударит по клиентам. В таком сценарии я всерьез буду задумываться об отъезде.
И без того раздражает, что VPN у меня включен круглосуточно и некоторые привычные сервисы не работают даже через него. Моя работа напрямую связана с интернетом, и чем он менее свободен, тем сложнее жить и работать. Только успеваешь адаптироваться к очередному ограничению — как появляется новое.
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает из Москвы
Я очень болезненно переживаю гибель свободного интернета — как на уровне глобальных платформ, так и на уровне национальной политики. С каждым годом все активнее пытаются что‑то ограничить, заблокировать или поставить под контроль. Особенно тревожно, что ведомства, отвечающие за цензуру и блокировки, становятся заметно компетентнее — и подают дурной пример другим странам. Я ожидаю, что по всему миру свободного интернета будет становиться все меньше, и любая демократия при желании сможет двигаться по схожему пути.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и последние месяцы это стало гораздо сложнее. Рабочий VPN использует протокол, заблокированный внутри страны. Подключиться к другому VPN через приложение, а затем поверх него включить рабочий, невозможно: оба клиента на одном устройстве просто не сработают. Пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать VPN на нем и уже потом подключаться из дома ко второму туннелю, который ведет на работу.
Теперь все мои рабочие ресурсы доступны только через двойной VPN. Если в какой‑то момент «белые списки» станут повсеместной практикой, я, скорее всего, просто не смогу выполнять свои обязанности. Придется либо придумывать хитроумные технические обходы, либо уезжать.
Крупные российские IT‑компании вызывают у меня смешанные чувства. Технически они по‑прежнему сильны, там решаются сложные задачи, но тесное слияние с государством перечеркивает уважение к их достижениям. Когда компании, которые долго воспринимались как символы успеха, добровольно встраиваются в систему тотального контроля, это вызывает отторжение.
Телеком‑рынок тоже сконцентрирован в руках нескольких игроков, и ключевыми техническими «рубильниками» легко управлять политически. Поэтому я не рассматриваю работу в российских бигтехах и крупных банках как карьерный вариант — из‑за их новой роли в системе контроля и цензуры.
Пугает и рост возможностей ведомств, отвечающих за блокировки. Они могут обязать провайдеров устанавливать нужное оборудование, а стоимость связи растет, в том числе из‑за законодательных требований по хранению трафика и другим мерам. По сути, пользователи платят за то, чтобы за ними следили. Сейчас к этому добавляются технические средства, позволяющие в любой момент включать или усиливать «белые списки».
Пока еще существуют различные технические хаки, позволяющие обходить ограничения, но в теории любую схему можно перекрыть. Дополнительную тревогу вызывает то, что сами провайдеры начинают предлагать идеи вроде отдельной тарификации международного трафика — фактически создавая платный барьер к глобальному интернету.
С точки зрения личной стратегии я советую поднимать собственный VPN‑сервер — это не так сложно и относительно недорого. Есть протоколы, которые хуже отслеживаются и, вероятно, будут работать даже после введения жестких режимов фильтрации. Один сервер может обслуживать достаточно большое число людей, если настроить его правильно.
Важно помогать близким и друзьям сохранять доступ к более свободному интернету. Задача системы блокировок — сделать так, чтобы для большинства обходные пути были слишком сложными или дорогими. Массовые, простые в установке протоколы уже почти все перекрыты, поэтому пользователи, не готовые разбираться в нюансах, уходят в контролируемые мессенджеры и сервисы.
Кто‑то после блокировки одного крупного мессенджера переходит в малоизвестные приложения и радуется, что «нашел выход». Но на самом деле задача власти — не перекрыть Интернет каждому отдельно, а перенаправить массовую аудиторию на контролируемые площадки. И в этом смысле многие инициативы уже сработали.
Лично я чувствую себя технически защищенным — знаю, как настраивать VPN и обходить фильтры. Но это нельзя считать победой. Сила свободного обмена информацией в том, что к нему имеет доступ большинство, а не узкая прослойка технических специалистов. Если Интернет становится закрытым для основной массы граждан, проигрывает все общество.
