Военная экономика России: тяжелое наследство и хрупкий потенциал перемен

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ядром повестки для любой власти, которая всерьез попытается изменить курс и запустить переход к мирной модели развития.

Перед тем как разбирать конкретные проблемы, важно определить точку отсчета. Поствоенное наследие можно описывать языком макроэкономики, отраслевой статистики и институциональных индексов. Но куда важнее понять, как все это будет ощущать обычный человек и что это означает для политического транзита. Именно восприятие большинства в итоге и определит, какие реформы окажутся устойчивыми.

Наследие устроено парадоксально. Война не только разрушала, но и создавала вынужденные формы адаптации, которые при иных политических и институциональных условиях могут превратиться в точки опоры. Речь не о поиске «плюсов» в катастрофе, а о трезвом взгляде на реальную стартовую позицию — со всеми вызовами и с условным, но все же существующим потенциалом.

Несправедливо описывать российскую экономику 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт приблизился к 194 млрд долларов — около 40% совокупного вывоза. Его основу составляли металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годами формировался диверсифицированный сектор, который приносил не только валютную выручку, но и компетенции, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Удар войны пришелся именно по этому сегменту. По оценкам на 2024 год, несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового уровня. Особенно просел высокотехнологичный вывоз: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже показателя 2021 года. Для сложной продукции с высокой добавленной стоимостью ключевые западные рынки фактически закрылись.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не способны конкурировать. В итоге под наибольшим давлением оказалась та часть экономики, на которую возлагались надежды диверсификации. Нефтегазовый экспорт, напротив, смог частично переориентировать потоки и удержаться. Зависимость от сырья, которую годами пытались смягчить, стала еще более выраженной — уже в условиях сужения рынков для несырьевых товаров.

К этому добавились прежние структурные деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число стран с предельно высокой концентрацией богатства и выраженным имущественным неравенством. Долговременная политика бюджетной жесткости, имевшая свою макрологику, обернулась хроническим недофинансированием инфраструктуры в подавляющем большинстве регионов: жилищный фонд, дороги, коммунальные сети и социальная инфраструктура развивались по остаточному принципу.

Параллельно углублялась централизация бюджетных ресурсов. Регионы лишались налоговой базы и финансовой самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов. Это не только политическая, но и острая экономическая проблема: местное управление без полномочий и ресурсов не способно ни формировать комфортную среду для бизнеса, ни задавать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала последовательно. Суды перестали восприниматься как эффективный щит для контракта и собственности в конфликте с государством. Антимонопольное регулирование применялось избирательно. В такой среде предприниматели строят краткосрочные стратегии, уходят в офшоры или серую зону, а не инвестируют в долгий рост.

Война наложилась на этот фундамент и усилила негативные тенденции. Частный сектор оказался под двойным прессингом: с одной стороны — расширение государственного сектора, усиление налогового давления и произвола проверяющих органов, с другой — разрушение механизмов честной конкуренции.

Малый бизнес на старте санкций получил несколько новых ниш — за счет ухода иностранных компаний и спроса на обходные схемы. Но к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, высокие ставки и непредсказуемость регулирования перекрывают эти возможности. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал: пространство для малого предпринимательства сжимается.

Отдельная проблема — макродисбалансы, накопленные за годы так называемого военного кейнсианства. Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил формальный рост, но он не сопровождался сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, с которой Банк России пытается бороться монетарными методами, не влияя на главный источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка душит кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает оборонные заказы. С 2025 года рост фиксируется в основном в военных отраслях, тогда как гражданская экономика топчется на месте. Этот перекос сам собой не исправится — его придется выправлять целенаправленно.

Формально безработица в России находится на минимальных значениях, но за этой цифрой скрывается иная реальность. Оборонный комплекс обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешло около 600–700 тысяч работников. Зарплаты в ВПК превышают возможности многих гражданских предприятий, и значительная часть инженерных и технических кадров оказывается задействована в производстве продукции, которая буквально сгорает на фронте.

Важно не преувеличивать масштаб милитаризации. ВПК не является ни всей экономикой, ни ее крупнейшей частью по выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Проблема в другом: именно оборонный сектор стал почти единственным источником прироста — по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей роста ВВП. Это сектор, который не создает долгосрочных активов и гражданских технологий, а производит ресурсы, предназначенные для уничтожения.

При этом эмиграция выбила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. Потеря молодых, квалифицированных специалистов усложняет любой сценарий модернизации.

Рынок труда переходного периода столкнется с парадоксом: в растущих гражданских отраслях будет ощущаться нехватка квалифицированных работников, а в сокращающемся оборонном сегменте — избыток занятых. Сам по себе этот переток не произойдет: токарь или инженер на оборонном заводе в моногороде не превращается в востребованного гражданского специалиста по одному решению сверху.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Россия и до войны старела, сталкивалась с низкой рождаемостью и сокращением численности трудоспособного населения. Военные действия превратили долгосрочный вызов в острую фазу: сотни тысяч погибших и раненых мужчин, отток молодых и образованных через эмиграцию, резкое падение рождаемости. Исправление этих последствий потребует десятилетий, масштабных программ переобучения, поддержки семей и продуманной региональной политики.

Особый вопрос — судьба ВПК в случае перемирия без смены политического режима. Можно ожидать некоторого сокращения военных расходов, но едва ли радикального. Логика поддержания высокой «боеготовности» на фоне незавершенного конфликта и международной гонки вооружений будет удерживать экономику в заметно милитаризованном состоянии. Прекращение огня само по себе не ликвидирует структурный перекос, а лишь немного смягчит его.

Одновременно уже идет дрейф к иной экономической модели. Административное ценообразование, распределение ресурсов ручным управлением, приоритет военных задач над гражданскими, расширение государственного контроля над частным бизнесом — все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не одним указом, а повседневной практикой. Для чиновников, работающих в условиях дефицита ресурсов и жестких директив, такой стиль становится естественным.

После накопления критической массы подобных решений повернуть процесс назад будет чрезвычайно трудно — как в свое время оказалось почти невозможно вернуться к рыночным механизмам НЭПа после первой пятилетки и коллективизации.

Пока Россия расходовала ресурсы и разрушала рыночные институты, в мире изменилась не просто конъюнктура, а базовая технологическая логика. Искусственный интеллект стал частью повседневной когнитивной инфраструктуры для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация вывела на рентабельный уровень виды производства, которые десять лет назад казались нерентабельными.

Это не просто набор трендов, которые можно изучить по отчетам. Это смена реальности, понять которую можно только через участие — через ошибки адаптации, практический опыт и выработку новых интуиций о том, как устроена экономика и общество. Россия в этих процессах почти не участвовала.

Технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и навыков, который можно закрыть импортом и программами обучения. Это еще и культурное, и когнитивное отставание. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — часть повседневной практики, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

К моменту начала преобразований «норма» в мире уже сменилась. Вернуться к старому состоянию невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что прежняя норма просто исчезла. В этих условиях инвестиции в человеческий капитал и работа с диаспорой становятся не опцией, а необходимым условием. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самые правильные решения на бумаге не дадут нужного эффекта.

Несмотря на тяжесть наследия, возможностей для восстановления больше, чем может показаться. Основной ресурс лежит не в том, что родилось из войны, а в том, что станет возможным после ее завершения и смены политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, снижение запретительных процентных ставок. Именно это может дать главный «мирный дивиденд».

Одновременно четыре года вынужденной адаптации создали несколько потенциальных опор. Важно подчеркнуть: это не готовые ресурсы, а варианты, которые могут реализоваться только при определенных институциональных условиях.

1. Дорогой труд и стимул к модернизации. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК резко обострили дефицит рабочей силы и подтолкнули рост зарплат. В мирное время этот процесс шел бы медленнее, но все равно был неизбежен из‑за демографии. Дорогой труд — сильный стимул к автоматизации и повышению производительности. Однако этот механизм заработает лишь в том случае, если бизнес получит доступ к современному оборудованию и технологиям. Иначе рост издержек приведет не к модернизации, а к стагфляции.

2. Капитал, запертый внутри страны. Из‑за ограничений вывозить активы стало сложнее, и значительная часть капитала осталась в России. При надежной защите прав собственности он мог бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий этот капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и другие «защитные» активы, а не в развитие производства.

3. Разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление вынудило крупный бизнес формировать новые производственные цепочки внутри страны. Появились зачатки более разнообразной промышленной базы, в том числе с участием малого и среднего бизнеса. Но чтобы этот потенциал не превратился в набор закрытых монополий под государственной крышей, необходимы конкуренция и предсказуемые правила игры.

4. Новое пространство для государственных инвестиций в развитие. Долгое время разговоры о промышленной политике, инфраструктурных программах и инвестициях в человеческий капитал наталкивались на жесткий барьер: приоритет накопления резервов над активными расходами. Война этот барьер разрушила самым неблагоприятным образом, но сам факт его исчезновения открывает окно возможностей для более разумного использования бюджета. При этом важно различать государство как инвестора в развитие и государство как подавляющего собственника и регулятора. Фискальная устойчивость по‑прежнему важна, но навязывать мгновенную консолидацию в первый год перехода значит подрывать сам процесс перехода.

5. Расширившаяся география связей. В условиях изоляции бизнес нарастил контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат не стратегии, а выживания, но эти связи уже существуют и при смене политического курса могут стать основой для более равноправного сотрудничества, а не торговли сырьем по скидке и закупки всего прочего по завышенной цене. При этом восстановление плотных связей с развитыми экономиками останется ключевым условием реальной диверсификации.

Все эти элементы работают только в комплексе и при наличии правовых, институциональных и политических гарантий. Каждый из них несет в себе риск вырождения: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без прав — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в новую ренту. Просто «дождаться мира» и положиться на рынок недостаточно: нужны конкретные условия, при которых потенциал действительно заработает.

Экономическое восстановление — не чисто технический процесс. Его политическую судьбу определит не активное меньшинство, а широкая прослойка «середняков» — домохозяйств, для которых критичны стабильные цены, доступность работы и предсказуемый повседневный порядок. Это люди без жесткой идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым серьезным потрясениям. Именно их восприятие и будет источником повседневной легитимности нового порядка.

Чтобы понимать риски, нужно точнее представить, кто именно оказался бенефициаром военной экономики — не в смысле политической или моральной ответственности, а в смысле материальной зависимости от нынешней модели.

Семьи контрактников. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и существенно сократятся с окончанием боевых действий. По разным оценкам, речь может идти о 5–5,5 млн человек с учетом членов семей.

Работники ВПК и смежных отраслей. Это около 3,5–4,5 млн человек (вместе с семьями — порядка 10–12 млн), чья занятость опирается на оборонный заказ. При этом значительная часть из них обладает реальными инженерными и производственными навыками, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданском секторе.

Предприниматели и занятые в новых гражданских нишах. Хозяева и сотрудники компаний, которые заняли освободившиеся рынки после ухода иностранных брендов, а также бизнес в сфере внутреннего туризма и общепита, выигравший от сокращения зарубежных поездок. Называть их прямыми «выгодоприобретателями войны» было бы неверно: они решали задачу выживания в изменившейся среде и накопили опыт, который может оказаться полезным в переходный период.

Предприниматели в сфере параллельной логистики. Люди, выстраивавшие обходные цепочки поставок и обеспечивавшие доступ к оборудованию и товарам в условиях ограничений. Их деятельность часто находилась в серой зоне и была связана с высокими рисками, но экономически оказывалась очень прибыльной. В более прозрачной среде эти навыки могут быть переориентированы на легальные формы международного сотрудничества, подобно тому, как «челночный» опыт 1990‑х частично трансформировался в официальный бизнес.

Точных оценок численности этих последних групп нет, но с учетом членов семей суммарно речь может идти как минимум о 30–35 млн человек.

Главный политэкономический риск перехода состоит в том, что если значительная часть населения проживет этот период как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, демократизация будет восприниматься как порядок, который принес свободе меньшинству, а большинству — инфляцию и нестабильность. Именно так многие запомнили 1990‑е годы, и именно этот опыт подпитывает запрос на «жесткий порядок».

Это не означает, что ради лояльности подобных групп нужно отказываться от реформ. Это значит, что реформы следует проектировать с учетом того, как их воспринимают конкретные люди, и что у разных групп — разные страхи и ожидания. Универсального решения не существует: политика должна быть дифференцированной.