Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти оказались под огнем критики даже со стороны тех, кто ранее публично их не задевал. Многие жители страны впервые со времени начала крупномасштабной войны России с Украиной стали всерьез задумываться об эмиграции. Старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, политолог Татьяна Становая считает, что нынешний режим впервые за последние годы подошел к грани внутреннего раскола. Усиление контроля в интернете, за который отвечает ФСБ, вызывает недовольство как среди технократов, так и в политической элите. Ниже — пересказ ее выводов.
Крушение привычного цифрового уклада
Оснований полагать, что у российского режима накапливаются серьезные внутренние проблемы, стало заметно больше. Общество давно привыкло к постепенному росту запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся столь стремительно, что люди не успевают к ним приспосабливаться. И все чаще они непосредственно затрагивают повседневную жизнь.
За два десятилетия россияне привыкли к эффективной цифровизации. При всех ассоциациях с «цифровым ГУЛАГом» она давала быстрый и относительно удобный доступ к множеству услуг и товаров. Даже во время войны с Украиной эта сфера долго оставалась относительно устойчивой: блокировка Facebook и Twitter мало кого задела, Instagram продолжили использовать через VPN, а аудитория мессенджеров просто перераспределилась.
Однако за считаные недели привычная цифровая среда начала разрушаться. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с попыткой загнать пользователей в государственный мессенджер MAX, теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение стало продвигать идею «цифрового детокса» и возвращения к «живому общению», но такие аргументы плохо воспринимаются в глубоко цифровизированном обществе.
Даже внутри власти до конца не понимают, как все это скажется на политической ситуации. Жесткий курс на ограничение интернета продавливает ФСБ, при этом полноценного политического сопровождения у этой кампании нет, а многие исполнители на более низких уровнях сами критически относятся к новым запретам. Над всем этим стоит Владимир Путин, который, по оценкам наблюдателей, слабо разбирается в технических нюансах, но одобряет инициативы силовиков, не вникая в детали.
В итоге ускоренное ужесточение интернет‑цензуры наталкивается на скрытый саботаж на нижних этажах бюрократии, вызывает открытую критику даже со стороны лоялистов и усиливает недовольство бизнеса, местами переходящее в панику. Массовые и регулярные сбои подрывают доверие: действия, еще вчера казавшиеся простейшими — например, оплата банковской картой, — внезапно оказываются недоступны.
Для обычного пользователя общая картина выглядит мрачно: интернет работает нестабильно, видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно отключается, банковской картой не расплатиться, наличность получить проблематично. Сбои устраняют, но возникает устойчивое ощущение небезопасности и неопределенности.
Нарастание общественного недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь не о том, сможет ли власть формально победить, — в этом сомнений немного. Проблема в другом: как провести кампанию и само голосование без серьезных сбоев в условиях, когда власть теряет контроль над общественным нарративом, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений оказываются сосредоточены в руках силовых структур.
Кураторы внутренней политики, хотя и заинтересованы в продвижении MAX, за годы привыкли опираться на Telegram, с его отлаженными сетями каналов и негласными правилами игры. Именно там сейчас сконцентрирована основная электоральная и информационная коммуникация.
Государственный мессенджер MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб. Любая политическая и информационная активность внутри него доступна для контроля, причем деловые интересы там тесно переплетены с политическими. Для чиновников и политиков переход в MAX означает резкое повышение собственной уязвимости перед силовыми ведомствами, а не просто очередной этап рутинного согласования действий.
Безопасность против безопасности
Доминирование силовиков во внутренней политике — не новое явление. Но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные структуры ФСБ. При всей неприязни к иностранным сервисам в этом блоке раздражены тем, как именно силовые ведомства с ними борются.
Кураторов внутренней политики тревожит растущая непредсказуемость и сокращение их возможностей управлять ситуацией. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, теперь принимаются в обход тех, кто отвечает за политическое сопровождение. Дополнительную неопределенность создают и военные планы Кремля, и непонятные дипломатические маневры вокруг конфликта с Украиной.
Подготовка к выборам в таких условиях осложняется: любой неожиданный сбой в цифровой инфраструктуре может мгновенно изменить общественные настроения, а до конца не ясно, будет ли голосование проходить в атмосфере «условного мира» или открытой эскалации. В таких обстоятельствах акцент смещается в сторону административного принуждения, а роль идеологии и политических нарративов уменьшается. Внутриполитический блок теряет влияние.
Война дала силовым структурам аргументы для продвижения удобных им решений под самым широким предлогом «обеспечения безопасности». Но по мере реализации этого курса безопасность в более узком и конкретном смысле начинает страдать. Абстрактная «безопасность государства» достигается за счет снижения безопасности жителей прифронтовых территорий, бизнеса, бюрократии.
Ради цифрового контроля жертвуют жизнями людей, не получающих вовремя оповещения об обстрелах, интересами военных, испытывающих сложности со связью, выживаемостью малого бизнеса, который не может существовать без онлайн‑рекламы и дистанционных продаж. Даже задача организации пусть и несвободных, но убедительных выборов — казалось бы, напрямую связанная с сохранением режима — отходит на второй план по сравнению с идеей установить полный контроль над интернетом.
Возникает парадокс: усиливающееся давление государства вызывает ощущение большей уязвимости не только у граждан, но и у отдельных сегментов самой элиты. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента постепенно смещается в сторону пассивного одобрения действий силовиков.
Публичные заявления главы государства ясно показывают: он дал силовикам зеленый свет на дальнейшее ужесточение, при этом сам остается далеким от понимания технических деталей происходящего и не стремится в них вникать.
Силовики против элиты
Однако для самой ФСБ ситуация тоже не выглядит безоблачной. При всем усилении влияния силовиков политическая система формально сохраняет довоенную архитектуру. В ней остаются влиятельные технократы, определяющие экономический курс, крупные корпорации, наполняющие бюджет, и внутриполитический блок, чье влияние вышло за пределы страны после институциональных перестановок последних лет. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вразрез с их интересами.
Это порождает вопрос: кто в итоге возьмет верх. Сопротивление со стороны элиты подталкивает силовиков к еще более жестким шагам и попыткам окончательно перестроить систему под себя. Публичные возражения лоялистов могут привести к новым репрессиям и точечному давлению.
Непонятно, приведет ли это к дальнейшему усилению внутриэлитного сопротивления и смогут ли силовые структуры с ним справиться. Ситуацию осложняет растущее внутри элиты представление о стареющем президенте, который не знает, как завершить войну или добиться решающего успеха, плохо ориентируется в реальных процессах в стране и не желает вмешиваться в работу «профессионалов» в погонах.
Прежнее преимущество главы государства заключалось в ощущении силы. Ослабленный лидер оказывается не нужен никому — в том числе и силовикам. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей России вступает в активную фазу.
