Иранский конфликт показал пределы влияния России при Путине

Война вокруг Ирана стала моментом истины для российского руководства.

Российский президент Владимир Путин почти не проявлял себя в иранском кризисе, лишь изредка делая заявления, которые не влияли на ход событий. Это наглядно демонстрирует реальный масштаб российского влияния – в резком контрасте с агрессивной риторикой наиболее активных кремлёвских пропагандистов.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России: несмотря на громкие заявления, это уже держава второго эшелона, которую глобальные процессы формируют сильнее, чем она формирует их сама. При этом Россия по‑прежнему опасна, но всё чаще отсутствует там, где принимаются ключевые мировые решения.

Спецпредставитель Путина Кирилл Дмитриев на фоне напряжённых отношений с США и союзниками регулярно выступает с напыщенными заявлениями, комментируя попытки «перезапуска» диалога Вашингтона и Москвы и обсуждение путей завершения войны против Украины.

Так, он недавно уверял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других выступлениях Дмитриев называл Киара Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию, только в ещё более резкой форме, проводит заместитель председателя Совбеза Дмитрий Медведев.

Задача такой риторики очевидна: льстить американскому одностороннему подходу, принижать Лондон, Париж и Берлин и раздувать любые трещины внутри НАТО. Однако фактическое положение самой России далеко от триумфального.

Аналитики Центра Карнеги «Россия–Евразия» отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может так и не преодолеть. Институт исследований безопасности ЕС, в свою очередь, характеризует отношения России и Китая как глубоко асимметричные, где Пекин обладает куда более широким полем для манёвра, а Москва играет роль младшего и зависимого партнёра.

При этом союзники по НАТО способны говорить Вашингтону «нет», что продемонстрировал иранский кризис, вызвавший раздражение президента США Дональда Трампа. Может ли Москва столь же свободно отказать Пекину – большой вопрос.

Европейская комиссия сообщает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны до 12% к 2025 году, а в Евросоюзе принят курс на полный отказ от оставшихся поставок. Тем самым резко ослаблен ключевой рычаг влияния Москвы на Европу, действовавший десятилетиями. На этом фоне выпады Дмитриева и Медведева в адрес ЕС выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Официальные лица в Москве говорят о слабости Великобритании, Франции и Германии, тогда как факты свидетельствуют об обратном: именно Россия связана войной в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и практически исключена из энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика в этих условиях скорее указывает на её уязвимость, чем на силу.

Характерной чертой иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл ключевую роль в согласовании прекращения огня и подготовке следующего раунда переговоров. Дипломатические усилия проходят через Исламабад, а не Москву.

Россия не оказалась в центре процесса урегулирования, даже когда её последний крупный партнёр на Ближнем Востоке столкнулся с вопросом о собственном будущем. Это демонстрирует, что Москва воспринимается не как незаменимая сила, а как государство на периферии, не обладающее достаточным доверием и авторитетом, чтобы выступать управляющим кризисом.

Когда появились сообщения, что Россия якобы предоставляет Ирану разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне отреагировали на это без особого интереса – не потому, что информация заведомо ложная, а потому, что она мало что меняет на месте. Стратегическое соглашение между Москвой и Тегераном, заключённое в январе 2025 года, также не превратилось в полноценный пакт о взаимной обороне, что подчёркивает ограниченные возможности каждой из сторон прийти другой на помощь.

Главный аргумент в пользу роста влияния России в иранском кризисе связан не с политикой или военной мощью, а с экономикой. Доходы бюджета увеличились на фоне высоких цен на нефть, вызванных перебоями в Персидском заливе, а также благодаря решению США ослабить часть ограничений на российскую нефть.

До этого экспортные поступления резко сокращались, дефицит бюджета вызывал растущее беспокойство, и аналитики подсчитали, что война вокруг Ирана способна фактически удвоить нефтяные налоговые сборы России за апрель – до примерно 9 миллиардов долларов. Для Москвы это ощутимое краткосрочное облегчение.

Однако такая динамика не подтверждает статус глобальной сверхдержавы. Извлекать выгоду из изменений политики Вашингтона – ещё не значит задавать правила игры. Это скорее роль случайного бенефициара чужих решений, а не архитектора мировой повестки. И столь же быстро обстоятельства могут измениться в неблагоприятную сторону.

Куда серьёзнее для Москвы выглядит сужение пространства для манёвра в отношениях с Китаем. Европейский институт исследований безопасности описывает «ярко выраженный разрыв в зависимости», дающий Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай при необходимости может скорректировать курс, если издержки партнёрства возрастут. Россия же располагает гораздо меньшим набором рычагов влияния, поскольку всё сильнее зависит от доступа к китайским товарам и рынкам, в том числе за счёт переориентации подсанкционных экспортных потоков нефти в сторону Пекина для финансирования войны против Украины.

Такое соотношение сил даёт более точное представление о нынешней архитектуре международных отношений, чем привычные рассуждения об «антизападной оси». Россия явно не является равноправным партнёром Китая: её позиция более стеснённая и зависимая.

Ограниченность возможностей Москвы, вероятно, станет ещё заметнее в ходе перенесённого визита американского президента Дональда Трампа в Китай, намеченного на 14–15 мая. Для Пекина геополитическим приоритетом остаются устойчивые отношения с США – соперником, но при этом другой великой державой.

Стратегическое партнёрство с Россией важно для Китая, но остаётся вторичным по сравнению с управлением китайско‑американскими противоречиями вокруг Тайваня, Индо‑Тихоокеанского региона, мировой торговли и инвестиций. Внешнеполитические возможности Москвы во многом определяются тем, как на них смотрят в Пекине. Такая зависимость трудно совместима с претензией на верхнюю ступень мировой иерархии.

При всём этом у Путина остаются определённые инструменты давления, даже если ни один из них не способен радикально переломить глобальный баланс. Россия всё ещё может усиливать гибридное воздействие на страны НАТО посредством кибератак, вмешательства в политические процессы, экономического принуждения и эскалации риторики – вплоть до более прямых ядерных угроз.

Москва способна попытаться усилить давление на Украину, пока продолжается новое наступление и дипломатические попытки зашли в тупик, в том числе чаще применяя новейшие виды вооружений, такие как гиперзвуковой комплекс «Орешник». Параллельно она может углублять скрытую поддержку Ирана, увеличивая издержки США, хотя подобные шаги рискованны и могут перечеркнуть любой прогресс в диалоге с администрацией Трампа по Украине и санкционному режиму.

Речь идёт о серьёзных угрозах, но это всё же тактика спойлера – участника, способного усложнять и срывать чужие инициативы, но не определять повестку дня и не добиваться желаемых результатов исключительно за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

У Путина действительно остаются «карты» для игры на международной арене, однако это скорее набор приёмов игрока со слабой рукой, который вынужден опираться на блеф и угрозы, а не на возможность диктовать условия другим.

Параллельно с внешнеполитическими издержками Россия сталкивается и с растущими экономическими нагрузками из‑за войны против Украины и санкционного давления. В частности, массированные атаки украинских беспилотников по российской нефтяной инфраструктуре уже привели к рекордному падению добычи сырья.

По оценкам экспертов, в апреле объём добычи в России мог сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем, зафиксированным в первые месяцы года. Если сопоставлять показатели с концом 2025 года, падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки.

В то же время в Евросоюзе обсуждаются дополнительные ограничения для граждан России, участвовавших в войне против Украины. В частности, рассматривается инициатива о возможном запрете на въезд в страны ЕС для тех, кто воевал на стороне российских сил. Соответствующие предложения предполагается обсудить на заседании Европейского совета, запланированном на июнь текущего года.